void main (void)

Раньше здесь был прекрасный эпиграф.

Точнее, два. Один из них вот здесь, а другой – здесь.

Их тут больше не будет, но авторов этих

стихотворений вы можете найти в сети.

Metro

С каждым днём тоска становится всё серьёзней,
Это новый март, а в начинке у марта – Осень,
Остающийся на языке горьковатый джем.
Как рябина с мёдом. Кроплённые богм карты.

Боль сознанья того, что не все из нас адекватны,
Ну а мы с тобой, мой хороший, неадекватней всех.

Это ода двум. Это голос – вокал с гитарой.
Это ночь когда уже чувствуешь старой-старой.
Это несложённый невывравшийся мной куплет (
Опечатки нет).

Это врать, что знаешь… и даже не догадаться,
Что немеют руки, что льдом замыкает пальцы.
Это быть с человеком, с которым не целовался…
Лась. В мужском роде воспринимаешь всех.

Это верить людям, но ненавидеть своих знакомых,
Становится вдруг неосязаемым, невесомым,
Быть прозрачным и жёлтым, как будто бы скотч на свет.
Жить внезапно. Как вырвавшись из-под пресса,
Как имеющая стаж полётов в полжизнь стюардесса,
Но ушедшая нынче на пенсию.
Как девчонка в свою долгожданную дюжину лет,
Может, чёртову, может быть, и простую.
Я дрожу, когда думаю, что я не дорифмую
Что на весь этот ужас уже даже рифмы нет.

Всё – желание выжить. Самой. Без кредитов.
Без помощи посторонних.
Написать и отправить письмом
На е-мейл незнакомый
Всю историю жизни. Увидеть ответом “ты кто?”
И забыть всё, что пишешь. Отдать это.
Ветром на ветер. Стать мобильным твоим,
Потому что ты мне не ответишь,
Когда высвечу номер свой.
Выйти на улицу, больше не вспомнить, где дом.

У меня всё прекрасно.
Довольна как чёртова бабка.
Новый мой одолжил мне гитару,
Чтоб я улыбалась.
Старый мой не звонит
И вообще не выходит на свет.

В мире тёрто и просто всё.
Молодо, зелено, старо. И старО.
Я иду будто будда с гитарой
От небес.
До метро.

я не буду играть вам рок

Илье Чёрту

Я боюсь, что состарятся те музыканты,
Которых мы слушали в юности.
Дело даже не в то, что тончают их пальцы,
Не в том, что у них седина.
Дело в том, что, когда
Накрывает волна,
Ты привычно включаешь их музыку
И плывёшь в новый день,
И гребёшь на рассвет
И – внезапно – идёшь по волнам.

Кто споёт тебе правду, укажет на след,
Разрывая охриплости ночи
Басом: Выхода нет. Но подумай, где вход.
Криком: поезд летит под откос!
Ты успеешь рвануть,
Ты сумеешь успеть,
Пусть ударит строкой по больному.
Пусть порвётся струна,
Пусть накроет альтом,
И покажет на нужную дверь.

Кто споёт нам, когда
Эта грусть в их глазах
Расширяется. Крепнет. Стареют
Музыканты, мой друг,
И мелодии нет,
Что вернула бы время назад.
Но когда я смотрю,
Как выходит на сцену
Уставший седой Макаревич…
Его пальцы тонки,
Как он крутит колки!
И с лукавством взирает на зал.

Видит сына на первом ряду.
Улыбается. Трогает струны.
Знаешь, друг мой, тогда
Я уже не боюсь
Изменяющих мир вещих строк.
Я ведь видела, как
Выходил в этот зал,
На ту сцену, бессовестно юный,
Музыкант,
Чтоб сказать,
Чтоб ответить нам всем:
Я не буду играть вам Рок.
Я не буду играть вам рок,

Я буду играть вам музыку,
Собирая на грифе осколки бродячих огней,
Разрывая себя пополам, я буду играть вам Музыку,
Потому что ни ложь, ни правленье, ни время
Не властно над ней.

things

знаешь, я с удовольствьем была бы ракушкой на дне морском.
жёлтой хвойной иголкою, высохшей, настоящей,
чем-то хрустнувшим звонко и смачно под каблуком,
шишкой, камешком, мусором, ветерком,
светлым бликом на окнах,
водой, блестящей
в свете солнца. под льдом. под толстенным льдом.
потому что весна, несмотря на оттепель, так нескоро…
я была бы, с огромным почтением, целый дом.
целый дом, побелённый, кирпичный и жёлтенький, за забором.
а по мне бы ходили дети. на каблучках
пробегали безудержные подростки.
кто-то молча курил бы, в китайских шлёпках, сквозных носках
выходя на площадку. и каждый шорох,
каждый выдох и вдох, возбуждающий ох и ах
мои стены ловили бы чутко и чуть смущённо.
и тонули бы окна в древесных лучах-руках,
и невнятные капли стучались бы томно в стёкла.

только я не дом, не ракушка, не блик луча,
не творённая кем-то, прекрасная в совершенстве.
я хочу молчать. я хочу говорить. кричать.
и всю жизнь свою провести на законном месте:
под шершавым бархатным бризом, под языком
у волны.
у разбитой старенькой детской физкульт-площадки.
я хочу быть дом, разрознённо-сроднившийся целый дом,
чтоб с утра, будто светом сквозь пыль, набиваться счастьем.

и прожить так сотню, а, может быть, сотни лет.
становясь всё страннее, прекраснее. больше.
но с каждым веком
всё труднее найти и встать на единственный, нужный след:
чтоб из вещи взрастая, когда-нибудь стать человеком.

not an art

Последнее время какие-то странные вещи рисуются…

letters to her

Он пишет ей письма на небо
Каждую пятницу.
Закрывает конверт,
Выводит улицу старого адреса,
Номер дома,
Где никого больше нет
Почти уже восемь лет.
И вряд ли появится
Новый жилец…
Он ей пишет письма на небо,
Покупает марки,
Относит письмо в почтамт,
Там быстрые юркие пальцы служащих
Раскладывают всё по местам.
Эти письма кто-то несёт по адресу
В старый коттедж у моста
С заколоченными окнами
И, по идее, оставляет их там.

Ему не приходят уведомления
“Вернуть адресанту”
Или “не найден был адресат”.
Кто-то сердобольный
Не возвращает ему письма назад,
И он продолжает писать.

Он пишет: я ездил в Киото,
ходил в этот самый сад,
Который ты так хотела увидеть,
Но мне было вечно некогда,
Чтобы туда слетать.
Он пишет: я сидел в самолёте
И слушал распев турбин.
Он пишет: я сидел и слушал
И просил: Господи, ну, помоги.
Обломай эти крылья,
Запутай радары,
В ладони свои схвати
И помоги мне снова,
Скорее,
Снова
Коснуться её.
Найти.

Самолёт приземляется,
Крылья не сломаны,
В пятницу пишет опять:
Младшему наконец купили собаку,
По вечерам он водит её гулять.
Брат доволен:
Большая добрая лайка,
Чего же ещё желать?
Вечно спит на его кровати,
Ворчливый мохнатый обогреватель,
И не хочет никого пускать.

Пишет: город меняется,
В среду пустили новую ветку метро.
Пишет: плохо продумано,
Строили долго,
Но всё это так старо…
Пишет: новая булочная,
Пахнет на улице хлебом,
А вчера выключали свет.
Пишет: я больше не курю,
Я больше никогда не буду
Смущать тебя дымом от сигарет.

В канун годовщины
Он приходит к её дому,
Неосознанно дёргает дверь.
Двери заперты,
Кто-то знакомый
Смотрит с той стороны улицы
Будто в курсе его потерь,
Но не подходит. Он открывает ящик
Ключом, одинаковым на их дома,
И почему-то не находит ни одного
Своего письма.

А в феврале, где-то в районе
Четырнадцатого, конечно,
Приходит письмо
В немятом конверте,
Белоснежном
Настолько, что оно слепит глаза.
Подписано её почерком.
Он ничего не может сказать…
Открывает дрожащими,
Лает собака,
Брат заглядывает через плечо.
И он начинает плакать
Не по-мужски, ну да ладно,
Когда ещё даже не всё прочёл.

Она пишет: ну, здравствуй,
Так как тебе этот сад?
Прости, здесь нигде не найти марки
И я не могла тебе написать.
Не могу рассказывать вам,
Но здесь хорошо, тепло.
Забеги к моей маме, по новому адресу,
Только не говори, что письмо пришло.
Я читала их все, мы читали,
Но ты прекращай писать.
Почтальоны на службе – солдаты доставки,
Им приходиться умирать,
Чтоб вручать эти письма
По пятницам.
Ты уже у всех на слуху.
Так что не надо…
Мы скоро увидимся,
Я обещаю.

Я жду тебя наверху.

wolf god

У неё не глаза, не глазищи, а глазки.
Не пальцы, а пальчики.
На кровати спят маленькие волчата,
Зевают тенистой чащей…
Они подрастут. Из них получаются
Мальчики,
Такие же древоглазые, как мама,
С голоском журчащим.

Она не верит в надежду,
Но надеется на чудо,
А чудо идёт к ней само,
Подходит на мягких лапах
И греет своим дыханьем её шаги.
Довольно часто пьяницы, дети
И люди, страдающие умом,
Пугаются, видя,
Как лунный белый медведь
Идёт возле правой её ноги.

Ей говорят, что богов много
И религий много,
Она отвечает, что бог один.
Что уже повстречала его
В этой жизни,
Чем всех повергает в шок.
Её бог – это наглый,
Ни с кем не считающийся господин.
Кто виновен, что рядом с ним
Ей по-настоящему хорошо?

И она улыбается бедам,
Как люди улыбаются детям, больным
И кому-то ещё,
Кого тебе очень жаль.
Любит белое золото, изумруд и шёлк,
Чёрный жемчуг, живой янтарь…
Носит кольца, кинжалы, тяжёлый браслет
И под сердцем след от стрелы.

И фонарик в сумке,
Потому что её бог
Больше не спасает её от мглы.

patron

Подари мне этот патрон -
Твой, последний.
Подари мне этот патрон -
Милосердье.
Если в мире не будет меня -
Годы лечат.
В твоей жизни не станет огня -
Так ведь легче?

Листья падают, наши тела
Под листвою.
Если плачу – чужая взяла,
Не прикроешь.
Жизнь прожжётся металлом, нутром,
Алым следом.
Подари же мне этот патрон -
Наш, последний.

Надежда

Надежда не подходит к этим людям -
Они наводят на неё прицел.
Один из них всё время орёт:
“Эта чёртова баба у стен,
Так стреляй же в неё, стреляй!”
Но Надежда уверена,
Что победит даже этих в конце,
Терпеливо сидит по окопам,
Потому что она – фройляйн.

Она приходит во сне
И кладёт свои тонкие пальцы
На их горячёные лбы.
Во время военных действий
Она исполняет роли
Афины, Денеб и Судьбы.
И кто-то из нас просыпается
Шёпотом: “чур её, чур из избы”,
Но Надежда сама знает,
Где ей быть.

Её честно казнят
Пред народом
На виселицах и площадях,
Её честно стреляют в упор,
Видя слабось в прекрасном лице.
А она воскресает
На чьих-то надёжных руках
И идёт по воде,
Неизменно преследуя цель.
Тянет руки к упрямцам,
Чего-то касаясь в груди,
Заставляет нас плакать,
Разламываясь пополам.
Эта чёртова баба у стен!
Так гляди же, гляди…
“Я могу проиграть этот бой,
Но войну – не отдам”.

И она не отдаст,
Веря в сказку с счастливым концом,
Будто дурочка в чудо,
Беги от неё – не беги…

“Надя, Надя” – зовёшь её,
Страшно бледнея лицом…

Надя входит из детской,
Ступая под руку с отцом,
Тащит зайца без задней,
Оторванной в битве, ноги.

the winner takes it all

Эй, попробуй скажи мне “нет”
И попробуй скажи мне “да”.
Я теку сквозь время и воздух,
Поскольку во мне – вода,
Я теку сквозь года, и сквозь горы,
И сквозь города.
Но я всё ещё замираю на этом месте
И в том “когда”…
Словно молния бьёт во мне,
Словно со мной – беда,
Или я – беда,
Или просто мне руку дай
Через время.

Мы умерли в этом ливне,
Растворились на атомы,
Капли
Мы встретимся в “навсегда”,
Мы сломаем барьеры,
Дворцовые стены,
Счастливыми
В ограниченном мире
Не могут быть те, кто летал
На драконах, во сне,
В самолётах, смирившись с возможностью
Смерти.

Лови меня,
Словно птицу в ладонях,
Иди на девятый свой дан.
Глаз в ресницах не прячь,
Не давай мне на картах гадать.
Ты однажды получишь под дых мой последний удар.
Я прошу об одном:
Только выдержи бой. Победи меня.