Разбейся о ветер,
Раскройся в ответе,
Стань самой бессмысленной
Шуткой на свете,

Вкус хлеба – в поэте,
Боль неба – в поэте,
А пренебрегут иль заметят –
Неважно.

© О. Ладыженский, «Мост над океаном»

Горит фонарь… с рабочего стола.
Надежда? Нет? И очень скоро двадцать.
Кто мне ответит: может я б смогла
На шатких двух своих и удержаться?
А спину прямо, даже дрожь колен
Такую спину горем не сломает.
Я выхожу из тонких этих стен,
Из льда, который верно защищает.
Я выхожу. Один короткий шаг.
И темнота, как будто шаль на плечи.
«Я вас любил…» А даже если так.
Любовь, хоть это странно, не калечит.
«Я вас люблю?» И даже в мыслях нет.
Риторика – удобнейшая штука.
Я вам открою маленький секрет:
Слов больше нет. И нас нет. Друг без друга.

Ноутбук – это шкурка от жизни. Раньше я его боготворила, а теперь ничего к нему не чувствую. Будто детство закончилось… Как-то так.

Раньше были фильмы, рукописи книг друзей, картинки, обработка, программы… Есенин. Пастернак, Ахматова…. Емец. Дневники и блоги. Сайты, форумы, картотеки. Аудиокниги, ночи напролёт поиск инфы и рисунков.

Окошки программ как выеденные шкурки бесполезных животных. Человек за жизнь взрослеет неоднократно. Теряет детство. Сколько раз? Как часто? Беспризорная девочка в сети, если и можно найти – то лишь по вывескам стихотворений. Отказаться от правды, от неправды, от себя. Ради чего, ради кого? Не для кого. Но отказаться.

Компьютер это такое живое существо, одомашненный зверь, и он требует твоего внимания. Работает, когда нужно, и выключается, если необходимо. А вы разве этого никогда не видели? Любимая машина везёт и с изрядной поломкой, холодильник умирает не тогда, когда он позарез нужен своим хозяевам. Мы наделяем вещи вокруг себя душой, заглядываем за шторку подсознания, а после всего ни за что не хотим давать жизнь им – компьютерам. Холодная машина, железяка, и всё.

Да, автор – сентиментальная дура.

Мой ноутбук был когда-то для меня всем: сначала – мечтой, потом – соратником. А сегодня остался пешкой на чужой и пыльной доске профессионалов, не доверяющих технике. Трудно представить убиваемый ноут. А зверя, который служил верой и правдой? представьте.

сегодня пополудни мне приснилась бессонница

Мир не изменится,
Если один вдруг уедет, куда и глаза не глядят,
А другой вдруг останется.
Если один спит четвёртые сутки подряд,
А потом просыпается
С криком. Пьёт чай зверобойный, который – чтоб знали вы – яд,
И повторно во сне улыбается.
Нервы уходят, горят,
На роду, говорят, всё написано: вроде намаемся…
Может быть, это игра, и не дрогнет улыбка,
бессонная и безразличная,
Может быть, мир не при чём, и всё в коем-то веке
решают различия.
Я ухожу в сотый раз в это сонное недодвуличие,
Чтобы увидеть тебя,
Мне до фени, на род и обычаи…
Пусть говорят про себя!
Мир изменится, если мы станем обычными.
Впрочем, мы стали. «А двое не спят». Дело личное.
Боги, какого же чёрта вы нас сорудили как личности!

чтоб изменить этот мир, нужно просто сменить этот взгляд,
а получится?
где-то за кадром квадратики плёнки горят,
стынет музыка.
сядем в соседние кресла в пустой кинтеатровский ряд,
будем мудрыми.

Не будет счастья от того,
Что ты найдёшь, что ты обманешь,
Что ты продлишь порочный круг
И нежною мишенью станешь
Для тонкого касанья рук,
Что будешь жить, что будешь слышать,
Как медленно ступает в дом,
Шурша снежинками по крыше,
Тоска, грозящая огнём.
Мольба, грядущая грозою,
Следами слов на рукавах
Завесу правды не откроет.
Не будет счастья в тех словах!
И мир захлопывает двери,
Как будто крышечки от чувств.
Я не могу в тебя поверить.
Не будет счастья… Ну и пусть!

Я умерла на равнине, засыпанной снегом,
как будто песком, как будто песчинки – алмазная россыпь от края до края…

Под запахом ветра, движением воздуха,
магией травной за снежным настилом, которой не знаю…

Под тонкою тканью неплотной травы или веток покрова
сплетается песня твоя колыбельная,

И падает снег белой пудрой у щёк, не смывая слезинки мои беспредельные.

«Вставай, просыпайся, живи, не имеешь ты прав на века полусонные,

Когда мы живём без судьбы, без любви, без надежды – бездомные.

Вставай и веди, забирай, просвещай, верный путь нам в метели указывай».

Шагаю сквозь край, через край и не знаю, за что я наказана.

Люблю, умираю, люблю. Ну! Ступайте своею дорогою!

Вчера ещё были в строю, а сегодня слывём недотрогами…

Уснуть, попрощаться, уснуть, позабыть, неживой, неприкаянной…

Мой путь, мой рубеж и мой бог – на равнинах отчаянья.

нет, увы, я не белая ворона, я – чёрный лебедь в стае белых ворон.

// очень-очень старое стихотворение

хочешь, я расскажу тебе сказку?
сама Алиса не знала такой…
за синим лесом, за белой ряской,
за самой быстрой в мире рекой,
за сизым полем, за степью лунной,
за городами скрещённых крыш
жил просвещённый, уже не юный,
годами стёртый до кожи мыш.
и каждым утром своей тропою,
ступая мягко в траве степной,
шла дева с длинной златой косою,
известному ей одной герою
даря в мелодии голос свой…
девчонка пела, мыш улыбался,
и он не знал всех её имён,
но как-то раз по утру раздался
над деревушкой венчальный звон:
за старика выходила замуж
и стала знатной теперь она,
а ветхий мыш… ему всё казалось,
что в небе вдруг умерла луна.
и через год в этот край приехал
герой, известный одной лишь ей,
но он нашёл только запах хлеба
и мыша мёртвого у камышей.

за сизым полем, за степью лунной,
за городами скрещёных крыш
жил просвещённый, уже не юный,
но самый верный на свете мыш.

Герда спит, её боль отступает, её обступает заснеженный Рай.
Всё, почти хэппи-энд, только Герде не нужен Бог – Герде нужен Кай.(с)

Бог и Кай – это одно и то же,
Два имени одного человека…
Скулы сводит, ты молишься: «Боже,
Боже, с кем ты?
Мой боже, где ты?»

Просыпаешься, треплешь волосы,
Улыбаешься поутру, довольная:
Мол, птица вольная – где хочу, там и летаю.
А внутри обрывается: «Довольно,
Ну довольно же!»
Дотерпи, я до десяти досчитаю…

Раскрываясь, сразу обрываешься в движение,
Будто знаешь много больше, чем надо.
Ты прости, там, где кому-то притяжение,
Для меня-то неземная блокада.

Ты прости, там, где кому-то причастие,
Для меня лишь неземное напряжение…
«Но ты была бы счастлива». А я счастлива.
У моего бога на меня – всепрощение.

Как побитая собака, слоняешься из угла в угол,
Косишься на экран телефона, нервно кусаешь губы.
Переставляешь на полке бокалы, стаканы, десертные блюда,
Жарко бормочешь в ухо – «Я тебя не забуду,
Бля буду».
И забываешь. По своему слову становишься блядью,
Да было б зачем, чего-то там ради,
А слово не воробей, не синица, а изотопный радий:
Плавится на позвоночнике, течет по спинному мозгу,
А мозгу – его остаткам – нужен какой-то роздых,
И ты повторяешь стихи, а не какую-то прозу.
Обрывки Ахматовой – то, что учили в школе,
Классе в десятом, как помнится, что ли.
Ахматова, вобщем, прекрасно идет под водку и пиво,
Ты давишься, пьешь – в доказательство живы,
Хлопаешь дверью на кухню, уходишь красиво.
И нервно смеясь, как тигрица, мечешься из угла в угол,
Куришь пачку за пачкой – обветрены губы.
И шлешь его нахуй. Так грубо.

Медленно переползла со стихов на рисунки. Раздел «Feel It».